thumbnail text
Алла Демидова читает стихи военных поэтов

Театр поэзии / video

Программа подготовлена к выставке "Война. Победа" в Музее Российской Фотографии (Коломна)

И у тех, кто воевал (кто был на войне), например, корреспондентом, как Константин Симонов или кто не воевал, но, тем не менее, очень живо принимал и в тылу эту боль...

У Константина Симонова, например, есть очень хорошее стихотворение посвященное Алексею Суркову:

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,Как шли бесконечные, злые дожди,Как кринки несли нам усталые женщины,Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слезы они вытирали украдкою,Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-И снова себя называли солдатками,Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:Деревни, деревни, деревни с погостами,Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,Крестом своих рук ограждая живых,Всем миром сойдясь, наши прадеды молятсяЗа в Бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —Не дом городской, где я празднично жил,А эти проселки, что дедами пройдены,С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскоюДорожной тоской от села до села,Со вдовьей слезою и с песнею женскоюВпервые война на проселках свела.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,По мертвому плачущий девичий крик,Седая старуха в салопчике плисовом,Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?Но, горе поняв своим бабьим чутьем,Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,Покуда идите, мы вас подождем.

«Мы вас подождем!»- говорили нам пажити.«Мы вас подождем!»- говорили леса.Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарищаНа русской земле раскидав позади,На наших глазах умирали товарищи,По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,Я все-таки горд был за самую милую,За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,Что русская мать нас на свет родила,Что, в бой провожая нас, русская женщинаПо-русски три раза меня обняла.

Написал он это в 41 году.

И даже те, кто остался жив абсолютно себя соотнеся с погибшими… Мне кажется это даже актерское качество: вера в предлагаемые обстоятельства и Я в этих предлагаемых обстоятельствах: «это – я». И у Александра Твардовского есть стихотворение, оно большое, я прочитаю вам отрывки «Я убит подо Ржевом»

Я убит подо Ржевом,В безымянном болоте,В пятой роте,На левом,При жестоком налете.

Я не слышал разрываИ не видел той вспышки, —Точно в пропасть с обрыва —И ни дна, ни покрышки.

Летом горького годаЯ убит. Для меня —Ни известий, ни сводокПосле этого дня.

Фронт горел, не стихая,Как на теле рубец.Я убит и не знаю —Наш ли Ржев наконец?

Удержались ли нашиТам, на Среднем Дону?Этот месяц был страшен.Было все на кону.

Нам свои боевыеНе носить ордена.Вам все это, живые.Нам — отрада одна,

Что недаром боролисьМы за Родину-мать.Пусть не слышен наш голос,Вы должны его знать.

Летом, в сорок втором,Я зарыт без могилы.Всем, что было потом,Смерть меня обделила.

Все на вас перечисленоНавсегда, не на срок.И живым не в упрекЭтот голос наш мыслимый.

Ибо в этой войнеМы различья не знали:Те, что живы, что пали, —Были мы наравне.

И никто перед намиИз живых не в долгу,Кто из рук наших знамяПодхватил на бегу,

Я убит подо Ржевом,Тот — еще под Москвой…Где-то, воины, где вы,Кто остался живой?!

Завещаю в той жизниВам счастливыми бытьИ родимой отчизнеС честью дальше служить.

Горевать — горделиво,Не клонясь головой.Ликовать — не хвастливоВ час победы самой.

И беречь ее свято,Братья, — счастье свое, —В память воина-брата,Что погиб за нее.

И у Твардовского же есть такое короткое стихотворение, но оно как бы за всех выживших после войны:

Я знаю, никакой моей виныВ том, что другие не пришли с войны,В то, что они — кто старше, кто моложе —Остались там, и не о том же речь,Что я их мог, но не сумел сберечь,-Речь не о том, но все же, все же, все же…

И дальше многоточие – он не закончил. Собственно, тут и не нужен конец.

Позже в 48 году Семен Щипачев один из старейших поэтов написал:

Весь под ногами шар земной.

Живу. Дышу. Пою.

Но в памяти всегда со мной

погибшие в бою.

Пусть всех имён не назову,

нет кровнее родни.

Не потому ли я живу,

что умерли они?

Была б кощунственной моя

тоскливая строка

о том, что вот старею я,

что, может, смерть близка.

Я мог давно не жить уже:

в бою, под свист и вой,

мог пасть в солёном Сиваше

иль где-то под Уфой.

Но там упал ровесник мой.

Когда б не он, как знать,

вернулся ли бы я домой

обнять старуху мать.

Я сам воочью смерть видал.

Шёл от воронок дым;

горячим запахом металл

запомнился живым.

Но всё ж у многих на войне

был тяжелее путь,

и Черняховскому - не мне -

пробил осколок грудь.

Не я - в крови, полуживой,

растерзан и раздет, -

молчал на пытках Кошевой

в свои шестнадцать лет.

Пусть всех имён не назову,

нет кровнее родни.

Не потому ли я живу,

что умерли они?

Чем им обязан - знаю я.

И пусть не только стих,

достойна будет жизнь моя

солдатской смерти их.

Вы знаете мой отец погиб под Варшавой в феврале 44 года и я его практически не помню, очень маленькими деталями. Я например помню, как я маленькая совсем вцепилась сзади в его ноги и стою на его лыжах и мы медленно-медленно спускаемся вниз с горы. Или я помню как он приехал после ранения на два дня к нам под Владимир, мы тогда были в эвакуации у бабушки и привез две игрушки: слона и лису. Я выбрала лису, двоюродной сестре достался слон, она ревела почему-то. Вот какие-то маленькие вспышки. Потом помню очень хорошо сон свой. Мне приснилось, что в нашей комнате он вдруг стал маленький-маленький-маленький и ушел под шкаф. И вскоре мама получила похоронку. И вот этот день я очень хорошо помню, потому что она получила похоронку, она плакала очень навзрыд, а мы жили недалеко от Красной площади и был салют за взятие Варшавы, за которую собственно и погиб мой отец. Эта память осталась. Еще помню как не странно, когда мне только год. Мы стоим: он далеко в дальнем углу комнаты и протягивает мне руки, а я еще не умею ходить, но поскольку он протягивает мне руки, а я его так люблю, и я побежала к нему. Он меня подхватил, обнял, и вот это счастливое лицо я умирать буду, помнить буду.

Всего вам доброго.